О СЛАДОСТЬ ДНЕЙ МИНУВШИХ

2012-01-02T04:02:00.000-08:00

2011-12-31T05:59:00.000-08:00

Возвращаясь оттуда ~ Николай Боков. На Восток от Парижа ~ Зона ответа~
Русский блоGнот
Бестселлер и другое (проза). Париж, 1978
Леонид Чертков о «Бестселлере»
Смута новейшего времени,
или удивительные похождения Вани Чмотанова Париж, 1970
Николай Боков. Качели судьбы. Cамиздат, Москва 1974.

Многие материалы переложены в Чуланчик

впервые на авторском сайте Николай Боков. ПРОЗА МИЛЛЕНИУМ
Машинопись, найденная в строительном мусоре

Imago Spirito Выставка фотографий Николая Бокова
Журнал Ковчег №№1-6 Оглавление и публикации
Памяти Оксаны Леонтьевой
Урок эсперанто (эссе)
Поездка к Солженицыну (с приложением автографа его письма)
Книга о Софии Губайдулиной (Michael Kurtz. Sofia Gubaidulina. Eine Biografie. Urachhaus, Stuttgart, 2001)

Ликвидация книги Алена Прешака
Николай Боков. Памяти "Василия", или смерть псевдонима (Ковчег 4)
Аркадий Цест [Николай Боков]. Безмолвный хаос... и другие стихи "Грани" 82-1971
Аркадий Цест [Николай Боков] Реквием о Виолетте. "Грани" 1973
Аркадий Цест [Николай Боков] Стихи в парижской "Русской Мысли" (1971)
Василий [Николай Боков]. Чудеса химии (мистерия) "Русская Мысль" 1972
Василий [Николай Боков] Наташа и Пивоваров. Мистерия "Грани" 102
Михаил Соковнин. Обход профессора повесть
Геннадий Айги. Сон-и-поэзия
Дмитрий Пригов. Место Бога. Пьеса

Николай Боков. Город и вечер (Ковчег 1)

Николай Боков. Наследие русского символизма. (Ковчег 6) Выступление во Фрейбургском университете.

Бестселлер и другое. Проза

2011-12-30T09:18:00.000-08:00

Издание журнала «Ковчег»
Париж, 1979
Обложка Михаила Рогинского

Оглавление
Забыть имя (1971). Впервые «Грани» №84, за подписью Д.Л[олов], под заглавием «Дверь».
Крест (1971). Впервые «Грани» №83.
Обед на побережье (1971). «Русская Мысль», 11.9.1975.
Путешествие без остановок (1972). «РМ», 16.6.1977.
Город Солнца (повесть, 1969). «Грани» №81, 1971, под псевдонимом Дмитрий Эвус.
Пустырь (1972). «Грани», №98.
Город и Вечер (1973). Самиздатский альманах «Качели судьбы» (Москва, 1974;
в сотрудничестве с Константином Боковым). «Ковчег» №1, 1978, Париж.
Бестселлер (Страды Омозолелова), повесть (1973). «Гнозис», №2, 1978, Нью-Йорк.
Пантера в прыжке
Письмо для Розенкранца «Грани» №…, 198…
Клюв Химеры
На Западе (послесловие автора).

Чтобы увеличить страницу, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу.

Konstantin Bokov. Dessins de 1972 à Moscou. Альбом рисунков Константина Бокова. Москва 1972

2011-08-05T13:11:00.001-07:00

Коллекция Наталии Боковой (Амстердам).

Вагрич Бахчанян. Реклама русской прессы ("Ковчег" 5 и 6)

2010-02-01T05:16:00.000-08:00

чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Вагрич Бахчанян. 100 однофамильцев Солженицына (фрагмент)

2010-02-01T04:58:00.000-08:00

"Ковчег" №5

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Всеволод Некрасов: "Ковчег" №6 - 1981

2009-06-02T12:59:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Симон Бернштейн, герой фильма Андрея Тарковского «Солярис»

2006-11-09T07:31:00.000-08:00

Фильм Тарковского «Солярис» останется в истории, несомненно, благодаря секунде, запечатлевшей Симона Бернштейна.

Он умер в Москве в 1973-м с диагнозом эндокардия. Когда я навещал его в больнице, он беспокоился о том, правильно ли его лечат. Тогда нашелся знакомый врач, молодой грузин из окружения Глезера Александра, вызывавший доверие. Он поехал с нами в больницу, осмотрел Симона, поговорил с коллегами и смог ознакомиться с его медицинским делом. Он уверил меня и других встревоженных знакомых, что лечение идет правильно. Вскоре Симон умер. Что делать! Умирают и от эндокардита (вирус, поселяющийся в сердце). Редко, но умирают.

Симон имел основания беспокоиться. Член партии, литературный критик, руководитель литературных объединений. После процесса Синявского и Даниэля Бернштейн подписал петицию в их защиту. Не только подписал, но и отказался отречься от своей подписи. Стал диссидентом. Пришлось капеэсес исключать его из своих плотных рядов. Со смехом Симон мне рассказывал, как это происходило.

Симон был карликом: он страдал наследственной болезнью, хондродистрофией. Его вызвали в райком. Десяток важных членов сидело за столом, покрытом красным кумачом. Они чувствовали себя несколько стесненно: идеологический враг не соответствовал мобилизованных силам. Впрочем, это член капеэсес и карлик был еще и евреем! Его исключили.

За этим последовало, разумеется, включение в черный список и запрещение вести литературные занятия с молодежью. За ним и следили время от времени! Однажды зимним вечером в районе метро «Семеновская» «грабители» сняли с него пальто! Чекисты прибегли к сильным средствам, ничего не скажешь. Он подрабатывал в кино как «характерный» персонаж. И оказался в фильме Тарковского.

Мы стали почти соседями, когда я поселился на Преображенке, – он жил в районе Семеновской, и мы ходили друг к другу в гости кратчайшим путем, по шпалам заброшенной узкоколейки. Жизнерадостность Симона была поразительна. Его великодушие тоже. И как ему было приятно открыть новый талант, прочесть удачную вещь! Через него я познакомился с «подпольными авторами» Левятовым и Беликовым. Симон особенно опекал прозаика и поэта Вячеслава Семикова, и в самом деле написавшего симпатичный рассказ под псевдонимом Семен Виза. Бернштейна смешило и то, что Семиков подвизался еще в качестве брачного афериста. Не помню, что это значило, – вероятно, он устраивал иногородним дамам московскую прописку.

Неожиданно вспомнил сейчас и Мишу (Файнермана), о котором Симон говорил с большими надеждами как о писателе (он однажды и читал роман или пьесу о временах Петра 1-го).

Однажды мы пошли с ним на выставку американской графики, устроенной в Сокольниках. Длина очереди отнимала всякую надежду достояться.

– Мы пойдем другим путем, – сказал Симон. И действительно, мы пошли к выходу и павильона, охранявшийся милицией.

– Я на задании, – сказал Бернштейн басом милицейскому офицеру. – А этот (показывая на меня) – со мной.

И мы прошли мимо милиционеров, даже не пошевелившихся. Оглянувшись, я увидел, что складки на лбу капитана с трудом складывались в какую-то мысль. А Симон тут же сформулировал «закон успеха»:

– Нужно поразить внезапностью и необычностью вида!

Я застал в живых и отца Симона, тоже карлика. Они жили в большой комнате коммунальной квартиры. Помню, приходила женщина убирать и, может быть, готовить. Стол, накрытый клеенкой, отсутствие высокой мебели. И абажур, создававший незабываемый уют 50-х годов моего детства.

Похороны Симона прошли скорее в кафкианской атмосфере. Как и всё в советском союзе, трудно было купить и гроб подходящего размера. Нашелся только детский гробик, белого цвета и украшенный кружевами. Человек тридцать собралось в зале крематория. Согласно недавно введенным «советским обрядам», слово взяла крупная женщина с красной лентой через плечо, представлявшая крематорий.

– Товарищи, – сказала она, – от нас ушел гражданин Советского Союза (заглядывая в бумажку) Бернштейн Симон Моисеевич. Объявляю церемонию прощания открытой.

Было много речей. Едва не началась полемика над гробом после выступления Вадима Рабиновича, который подчеркнул либерализм покойного в ущерб его радикальности.

Наконец, все было сказано. Монолитная представительница крематория встала у пульта и нажала на кнопку. Дверцы колодца открылись, и гробик стал опускаться туда. Друзья Симона, люди искусства и литературы, словно дети, сгрудились у отверстия и старались туда заглянуть, словно надеясь что-нибудь увидеть. Створки закрылись. Притихшие люди еще стояли, не зная, что теперь полагается делать. Сидевший в углу человек в штатском немедленно встал и, нахлобучивая шапку, прошел через толпу ни на кого не глядя, безразличный, и вышел. Государственная безопасность тоже проводила Симона Бернштейна в последний путь.

Николай Боков. Палата №8 (1967)

2006-08-02T08:35:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку, появившуюся в нижнем правом углу. Приятного чтения!

[Николай Боков] Василий. Смех после полуночи. "Грани"85 1972

2006-07-18T11:04:00.000-07:00

[Николай Боков] Василий. Смех после полуночи (вторая половина) "Грани"85 1972

2006-07-18T10:26:00.000-07:00

Елена Менегальдо (Hélène Menegaldo). Русские в Париже 1919-39

2006-07-09T04:50:00.000-07:00

Позднее я вспомнил, что Шаховская в "Отражениях" называет настоящую фамилию "Ивана Болдырева", а именно, Шкотт, что и было указано при перепечатке рецензии ( ж. "Мосты" №3, 2004, Франкфурт). В редакцию РМ пришло письмо, подписанное "Эсфирь Б". Корреспондентка уточняет, что повесть "Мальчики и девочки" Болдырева-Шкотта была впервые опубликована в Праге в 1928 г. в ж. "Воля России" (№№ 7, 10-11), а в 1929 г. вышла отдельным изданием в Париже в изд. "Новые Писатели". В Москве не перепечатывалась.

Николай Боков. Виктор Франкль (Viktor Frankl) и его "лечение словом"

2006-07-08T10:45:00.000-07:00

Виктор Франкль поразил мое воображение персидскою притчею, которую я вычитал в его книжке «:Man’s search for Meaning» еще в Москве. И когда мы познакомились в Вене в 1975 году, он вновь вспомнил о ней. Она помогла ему выжить в Освенциме, сказал он. Всякий раз, когда объявлялся перевод в другой лагерь, или поездка в санаторий, или обещалось лучше место в другом бараке, притча вспоминалась и как бы обостряла интуицию.

Впрочем, после событий мы склонны вносить в них порядок и присваивать нашим действиям преднамеренность, делающую честь нашему интеллекту. Мы не можем жить с паникой и ужасом даже в нашем прошлом. Теперь Ара Мусаян говорит мне, что эта притча общеизвестна и что аналогичные мудрости есть в других литературах. Рискну тем не менее напомнить. Садовник прибежал к визирю и умолял позволить ему немедленно уехать в Тегеран, поскольку ему только что явилась Смерть и угрожала. Визирь разрешил. Гуляя по саду, он встретил Смерть и спросил ее, почему она угрожала его слуге. Я угрожала? – сказала Смерть. – Я лишь выразила удивление видеть его здесь, тогда как мы должны с ним встретиться сегодня вечером в Тегеране.

Оказалось, что Мария Разумовская знакома с Франклем, что он в Вене популярная фигура, что он любит общение и встречи. И представила ему нас. Так мы встретились и пообедали у него, в обществе его дочери, Катарины Веселый, и ее мужа. Разговор хаотичный и непринужденный, обо всем, а наипаче о том, что делается в России, и о ее лагерях, современных и сталинских, и хрущевских. Поехали в дом Климта. Помню о другой встрече у него в кабинете, заставленном изданиями его книг на всех языках. Жовиальный, сангвиник, кипучий, может быть, и любитель хорошего вина, он был ядром, катапультированным в настоящее смертью. Он говорил о себе как основателе «четвертой школы психоанализа». Уже в Париже я получил в подарок «The Unconscious God» и написал о нем воспроизводимую ниже статью. Мы обменялись несколько раз письмами, созвонились накануне моего приезда в Вену спустя три года: он говорил голосом слабым. И уже иные интересы влекли меня от логотерапии прочь.
Пока мы беседовали, Франкль нарисовал меня и Ирину. Рисунки сохранились у Ричарда Девиса в Лидсе. Франкль воспользовался бланком рецепта для лекарства от кашля (а Ирине достались пилюли от сердца). Когда в пещерные годы меня донимал кашель, я начинал думать о его прозорливости… С ним же связано одно совпадение. Рассказывая о своем методе «словесного лечения», он упомянул о своей пациентке, матери, крайне тяжело переносившей смерть сына и погружавшейся в безвозвратную депрессию. Однажды Франкль вдохновенно сказал ей: – Вы неимоверно страдаете, вам не хочется жить. Представьте себе, что все шло бы, как предполагает природа, и вы умерли бы раньше его. Как бы ваш сын справился со своим горем, он, вас так любивший? О какого же страдания он теперь избавлен! – Этот неожиданно просиявший новый смысл мать исцелил в считанные дни.

В 1982 году погиб от приступа астмы Дмитрий Леонтьев (в институте Склифассовского, куда его привезла скорая помощь, в реанимации не оказалось кислорода… Дима был диссидентом). Казалось, его мать Оксана не перейдет этой скорби. (София Губайдулина сказала по телефону: «На похоронах Оксана была каменная, никому ни слова»). Время шло. Спустя несколько месяцев от Оксаны пришло письмо: «Непереносимо тяжело. И вдруг я подумала: а если бы я умерла первая, и каково было бы ему, нежному, любящему сыну, крайне чувствительному? От одной этой мысли тяжесть, которая меня расплющивала, стала таять, и теперь я могу дышать».

Бывает, мы лечим себя сами, а иногда нужен проницательный целитель. Впрочем, некоторые доктрины, тоже небезрезультатные, начинают с заявления, что смысла в нашем существовании нет никакого… Такой подход тоже подчас имеет смысл…

Приятно поместить здесь фотографию, которую я нашел на сайте венского Института Виктора Франкля (1902-1997). Она сделана его дочерью Катариной.

Чтобы увеличить страницу, нажмите на нее мышью, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу.

Николай Боков. Мудрость Аббата Пьера (Sagesse de l'Abbé Pierre, par Nicolas Bokov)

2006-07-07T12:08:00.000-07:00

см. предисловие Аббата Пьера
к книге Николая Бокова
"На улице Парижа"

Николай Боков. Жан Сюливан (Jean Sulivan, par Nicolas Bokov)

2006-07-07T10:23:00.000-07:00

В 1998 году я попал в больницу в пригороде Парижа и провел там довольно-таки времени. Туда пришла открытка с цитатой из Сюливана, совсем мне незнакомого писателя. Ее прислал мне другой больной и председатель Общества Жана Сюливана, а по совместительству -- экскурсовод Нотр-Дам, как и я в то время. Где мы и познакомились. Почитая то знаком Провидения, я потом вступил в Общество, и оно публиковало в своем Альманахе переводы из моих вещей, в том числе и из трудного Soliloquium. Совершенно случайно я попал на эпизод в воспоминаниях Виргилия Георгиу, румынского писателя, очень известного во Франции в 50-е годы. Тогда же его стали травить коммунисты под тем предлогом, что у Георгиу в оккупированной Румынии вышли две книги, а на самом деле понятно, почему. Двери перед румыном закрылись повсюду. И из киноклуба в городе Ренн в Бретани, которым руководил Сюливан, пришло письмо, отменявшее приглашение, посланное Георгиу раньше. Сей последний написал первому отчаянное письмо, пытаясь объяснить, в чем дело, но ответа не получил.

Николай Боков. Пробка (рассказ) "Третья Волна" №2 Париж 1977

2006-07-06T07:34:00.000-07:00

Николай Боков. Привет Харитонову (рассказ)

2006-07-04T10:22:00.000-07:00

Чтобы увеличить страницу, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу.

английское издание здесь

Николай Боков. Разоблаченный Долгоруков (из "Бестиария")

2006-07-04T08:04:00.000-07:00

Рассказ был опубликовал в английском переводе в New Writing and Writers 14 (1978)

Николай Боков. Еда (из "Бестиария")

2006-07-04T06:57:00.000-07:00

Леонид Чертков. Некролог Владимира Набокова

2006-07-03T11:04:00.000-07:00

"Русская Мысль" 27 июля 1977

Полемика вокруг "Аполлона-77": Г.Струве, М.Шемякин, В.Максимов и др.

2006-07-03T09:43:00.000-07:00

Один из самых забавных эпизодов этой полемики -- статья Глеба Струве в "Русской Мысли". С торжественным латинским изречением в заголовке -- "в защиту моего дома"... Струве всерьез считал себя распорядителем русской литературы, Провидением назначенным мажордомом. Но вновьприезжие на Запад дали сдачи, да по-своему. Струве немедленно опубликовал дарственную надпись Шемякина, мстя за свою "пустую черепушку". В общем, было смешно и весело.

[Николай Боков] Никто (повесть) "Грани" 82 1971 Гл. 1-2

2006-06-30T07:50:00.000-07:00

[Николай Боков] Никто (повесть) "Грани" 82 1971 Гл. 3-6

2006-06-29T05:40:00.000-07:00

[Николай Боков] Никто (повесть) "Грани" 82 1971 Гл. 7-9

2006-06-23T06:33:00.000-07:00

Николай Боков. Тайна успеха (из "Бестиария")

2006-06-15T04:10:00.000-07:00

Чтобы увеличить страницу, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу.

Николай Боков. Случай у моря (Из "Бестиария")

2006-06-06T04:28:00.000-07:00

А.Ласков [Арвид Крон] По ту сторону марксизма (Ковчег 1)

2006-06-02T05:14:00.000-07:00

Всеволод Некрасов Москва 1974 Фото Н. Бокова

2006-05-22T09:14:00.000-07:00

Николай Боков. Наследие русского символизма. (Ковчег 6)

2006-05-21T07:56:00.000-07:00

Игорь Бурихин. О гротеске и духовной концепции в стихах Е.Шварц (Ковчег 6)

2006-05-21T05:09:00.000-07:00

Лев Рубинштейн. Это всё (Ковчег 6)

2006-05-20T15:28:00.000-07:00

Аркадий Цест [Николай Боков]. Безмолвный хаос... и другие стихи "Грани" 82-1971.

2006-05-19T03:51:00.000-07:00

Журнал «Грани» нашелся в парижской библиотеке им. Тургенева, но вот незадача: в библиотеке не оказалось копировальной машины, и получить журнал на руки тоже нельзя. Пришлось переписать. Меня это тронуло: переписывать собственные юношеские стихи, спасая их снова, на этот раз от эмигрантского равнодушия. И воспроизвести листочки современным электронным способом.
В том же номере «Граней» 82 за 1971 год – моя повесть «»Никто». Ее переписать пока нет времени. Возможно, удастся сделать копию в библиотеке института восточных языков (Лангзо), когда заказанные мною номера «Граней» туда привезут из далекого подпарижского хранилища…

Василий [Николай Боков] Наташа и Пивоваров. Мистерия "Грани" 102

2006-05-10T06:41:00.000-07:00

Василий [Николай Боков]. Чудеса химии (мистерия) "Русская Мысль" 1972

2006-05-10T06:24:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу

Аркадий Цест [Николай Боков] Реквием о Виолетте. "Грани" 1973

2006-05-09T04:01:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Аркадий Цест [Николай Боков] Стихи в парижской "Русской Мысли" (1971)

2006-05-09T03:44:00.000-07:00

Николай Боков. Памяти "Василия", или смерть псевдонима

2006-05-08T07:33:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу

Михаил Гробман. Первая параллельная (Ковчег 6)

2006-05-08T07:25:00.000-07:00

Андрей Амальрик. Художники и коллекционеры в Москве (Ковчег 2)

2006-05-07T09:32:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу

Василий Яновский. О западне (Ковчег 2)

2006-05-07T02:42:00.000-07:00

Н. Кононова [Наталья Шарымова]. Лицо Петербурга (Ковчег 1)

2006-05-06T06:39:00.000-07:00

Ян Сатуновский. Из произведений многих лет (Ковчег 4)

2006-05-06T06:13:00.000-07:00

Эдуард Лимонов. Девять лучших стихотворений Лимонова (Ковчег 1)

2006-05-05T10:33:00.000-07:00

Всеволод Некрасов. Стих и творения (Ковчег 1)

2006-05-05T09:55:00.000-07:00

Николай Боков. Город и вечер (Ковчег 1)

2006-05-05T09:14:00.000-07:00

Владимир Казаков. Зудесник

2006-05-05T08:27:00.000-07:00

Кручёных. Сон о Филонове

2006-05-05T07:36:00.000-07:00

Леонид Чертков. Ночные путешественники (Ковчег 1)

2006-05-05T07:20:00.000-07:00

Уку Мазинг. Песня солдат, отступающих под натиском нечистой силы ("Ковчег" 1)

2006-05-05T05:56:00.000-07:00

Муза Павлова. Пулька ("Ковчег"4)

2006-05-02T08:00:00.000-07:00

Андрей Монастырский. "Куча" ("Ковчег"4)

2006-05-02T07:48:00.000-07:00

Елизавета Мнацаканова. Великое тихое море ("Ковчег"2)

2006-05-02T06:23:00.000-07:00

Леонард Данильцев. Любовь идиота ("Ковчег"2)

2006-05-02T06:15:00.000-07:00

Евгений Рейн. Динарий кесаря (Ковчег 2)

2006-05-02T05:34:00.000-07:00

Виктор Беленин. Система Станиславского

2006-05-02T04:16:00.000-07:00

Игорь Померанцев. В стoлице ласточек... ("Ковчег"5)

2006-05-02T04:12:00.000-07:00

Елена Шварц. Грубыми средствами не достичь блаженства

2006-05-02T04:06:00.000-07:00

Александр Очеретянский. Стихотворения

2006-05-02T04:00:00.000-07:00

Борис Гройс. Поэзия, культура и смерть в г. Москва

2006-05-01T08:32:00.000-07:00

Проф.Л.Геллер."Это я -- Эдичка" Лимонова

2006-05-01T05:41:00.000-07:00

Смерть Сенеки (visio)

2006-05-01T05:05:00.000-07:00

Манифест Обеспокоенных

2006-05-01T05:02:00.000-07:00

Вагрич Бахчанян. Post-Art

2006-05-01T04:59:00.000-07:00

Геннадий Айги. Стихи в "Ковчеге"

2006-05-01T03:23:00.000-07:00

Леонид Чертков. Смерть поэта

2006-05-01T03:13:00.000-07:00

Михаил Соковнин. Обход профессора

2006-04-30T12:17:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу.

Дмитрий Пригов. Место Бога

2006-04-30T11:06:00.000-07:00

Александр Котлин. Темные гарпии

2006-04-30T05:52:00.000-07:00

Живу и Вижу Всеволода Некрасова

2006-04-29T12:13:00.000-07:00

нажмите курсором на страничку,
а потом еще раз на иконку в нижнем правом углу

Cмута новейшего времени... начало-с.27

2006-04-29T05:10:00.000-07:00

Макет несостоявшегося (по бедности)
репринта 2001 года.
читать "Предисловие к репринту"

Открытие авторства: "Ковчег" № 1 1978 и суперобложка для остатка тиража "Русской Мысли" (1970)

нажмите курсором на страничку, а потом еще раз на иконку в нижнем правом углу

Как был написан "Чмотанов"

2006-04-29T04:32:00.000-07:00

Впервые об авторстве "Смуты новейшего времени, или..." "Ковчег" №1 1978

Смута новейшего времени, или... [Чмотанов] с.28-конец

2006-04-29T03:25:00.000-07:00

Геннадий Айги. Сон-и-поэзия. "Ковчег"4 1979

2006-04-28T05:24:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку в правом нижнем углу.

Эдуард Лимонов, или Нарцисс на асфальте Нью-Йорка

2006-04-28T04:07:00.000-07:00

Забыть имя

2006-04-05T08:50:00.000-07:00

Крест

2006-04-05T08:41:00.000-07:00

Обед на побережье Путешествие без остановок

2006-04-05T08:06:00.000-07:00

Город Солнца

2006-04-05T07:00:00.000-07:00

Пустырь

2006-04-04T07:26:00.000-07:00

Город и Вечер

2006-04-04T07:20:00.000-07:00

Страды Омозолелова (Бестселлер)

2006-04-04T04:56:00.000-07:00

Письмо для Розенкранца

2006-04-04T04:21:00.000-07:00

Урок Эсперанто

2005-11-17T08:51:00.000-08:00

Крики ласточек за окном моей парижской мансарды на седьмом этаже, как когда-то за окном комнатки в Уланском переулке на пятом этаже в Москве, где жили мы с матерью. Мое настоящее цитирует мое далекое прошлое. За четверть века, которую я прожил в ином режиме, мои советские тридцать лет выветрились основательно. Осталось приятное: стремительный полет птиц в голубом небе. Спокойный воскресный разговор консьержки и ее знакомой внизу, на тротуаре. Вид на высотные дома Бо Гренель по ту сторону Сены, – если высунуться по пояс из окна. А напротив тремя этажами ниже – окна квартиры Мережковских, купленной ими еще до октябрьского переворота. Тридцать лет там собирались писатели первой и второй эмиграций. Теперь это обычная буржуазная квартира.

Долгие годы мне казалось, что ничего не меняется: эрозия власти в России шла незаметно. Высылку Сахарова в Горький я прочел как двойное событие: во-первых, конец диссиденства. Однако на уровне имен проступил новый смысл: в горькое брошен сахар. Не намекает ли Провидение, что пришло время подсластить нашу жизнь? Много позднее я узнал из книги Боннер, каковой была повседневность тех лет.

Встрепенулось сердце в тот день, когда я ехал по высотному мосту над Босфором, из Азии возвращаясь в Европу. Тонны стальных конструкций, неожиданно пружинящих и звенящих, высоко над водой. Я смотрел со слезами на родной – европейский – берег. Два турка-шофера были в кабине огромного грузовика, нагруженного сушеными смоквами для далекой Германии. Они вдруг стали восклицать, показывая фотографию в газете, только что купленной на заправочной станции. Я возился с разговорником турецкого языка. Как-как, эфенди? Один из водителей, грустный (когда-то женатый на немке и разведенный), старался объяснить что-то по-немецки. В газете – снимок Красной площади, и на ней – маленький самолет. Матиас Руст прилетел в Москву на своем самолете! Сердце забилось. Мгновенно пришедший на память библейский образ подсказывал смысл события: это камень из пращи Давида, ударивший в лоб Голиафа! Кончилось бахвальство тупого и злого верзилы пред всем миром! Снимается проклятье с бедной страны!

Спустя три года из России поехали люди. Эволюцию их настроения я наблюдал на протяжении шести лет, начиная с 92-го года: проводя экскурсии в соборе Notre-Dame (Парижской Богоматери). Для русских, по-русски, бесплатно. Группа составлялась из посетителей, самостоятельно – и случайно – пришедших в собор во вторник. Впрочем, постепенно об экскурсии узнали. В собор приходили, так сказать, избранные, интересовавшиеся историей города и страны. Собственной историей. Основные тысячи шли в магазины.

93-й был годом эйфории: вырвавшиеся из тюрьмы, веселые, радостные в открытом мире. Любопытные ко всему. Мерзости советской жизни, казалось, проходили. Но вскоре приезжие из великой страны самоваров и атомной бомбы стали мрачнеть. В 95-м и 96-м начали попадаться недоверчивые, стремившиеся в чем-то обязательно уличить и вывести, наконец, на чистую воду. Мелькали ожесточенные лица. Ну, тоже интересно: почему вражда одного-единственного огорчает сильнее, чем защищает живой интерес остальных двадцати? Ложка, видите ли, дегтя. Для чего это свойство психее?

Они были на кого-то похожи, – конечно, на меня самого в 75-м, в год приезда на Запад. Ошеломление и облегчение в Вене – о, не забыть никогда первого мига свободы! Потом растерянность перед изобилием магазинов, почти болезненная, ибо ни я, ни Ирина не знали, как распределить наши бедные шиллинги, чтобы составился ужин. Улыбки западных людей – после мрачности московской толпы и злобы чекистов! Поначалу мы принимали любезность и вежливость за сердечное чувство. Заблуждению способствовал славянский (русский?) эгоцентризм, раздутый советским воспитанием: на нас смотрит весь мир, мы строим первую в мире страну социализма, и так далее. Мы не знали, что остальной мир просто живет, посматривая на нас лишь изредка, но часто – с опаской.
Конечно, советская жизнь была загадочной. Она манила одних и страшила других, – кроме, может быть, немцев, проживших интенсивно годы войны, оккупации Европы и своей собственной оккупации – победителями.
А их западная жизнь, имеющая все необходимые части и аспекты? Зачем им мы – чужие или новые (смотря как посмотреть), если есть все свое? После первых впечатлений захотелось увидеть костяк, схему, вдоль линий которой выстраиваются общественные, увы, отношения.

Взять, например, литературу. Уж тут-то нет ни цензуры, ни соцреализма, ни партийных товарищей. В Советском Союзе это занятие чревато последствиями. Там это почти религия и священство. Там и поэт – полубог. Интерес к нему обеспечен, будь то публика или власти. Он – источник и владелец слова, хвалебного или бранного. Если, конечно, обнаружится что-то такое: вдохновение ли, талант или, в крайнем случае, обусловленность, привычка считать такой-то порядок слов ценным, прекрасным.
Выяснилось, что на Западе роль писателя не дотягивает до священства, что религия –католическая и в церкви. Авторы делятся на категории по-иному. Например, имеющие прямой контакт с публикой, более или менее многочисленной, чей продукт широко продается, и иные, принадлежащие к кругу университетских кафедр и культурных фондов, где доходы вследствие массовости уступали место доходам благодаря меценированию государства. Это нормально. Культура многолика и многогранна, не всегда утилитарна и не всегда массова. Один рыхлит на тракторе рок-н-ролла огромное поле, чтобы засеять клевером и люцерной, а другой выращивает свой нарцисс в горшочке и в комнате. Или, может быть, простой помидор.

Как в магазине, и тут захлестнуло изобилие. Культурное. Насыщенность, – так, как насыщаются пищей. В упрощенном варианте – как насыщается губка водой. Встала проблема серьезная, новая: проблема остатка после прочитанной книги, увиденной выставки, прослушанной пьесы. Общая схема, фрагменты, обломки, кусочки. Слабела память (главная память) об удовольствии пребывания вне моего мира, вне меня самого с моими обычными историями недовольства или ожидания.

Пришли идеи и опасения акмеиста, то есть человека, дожившего до сорока лет, до своего акмеэ, как говорили греки (акмеос: находящийся в высшей точке; акми: цвет возраста, время действовать). Точнее, дожившего до времени, когда ожидание – великое Ожидание экзистенции ищет себе новое направление, словно разумный флюгер, встревоженный отсутствием ветра, – если б мог он, конечно, тревожиться, как тревожится наша сущность, «я», «здесь-бытие».
Ибо живущему человеку – поспешному потребителю культуры – становится ясно, что и новый гений не принесет принципиально нового материала для строительства радикально нового культурного продукта; не без страха «я» обнаруживает, что и самое великое произведение завершается словом «конец» (впрочем, это обыкновение ныне почти исчезло в литературе).

Во время ученичества, в юности восприятие было (и есть у юных) иным: жадное и многовекторное. Время находилось на все, даже для сна (впрочем, слишком короткого, испуганного призывами старших: «не спи, не спи, художник...») Первая потребность была энциклопедическая: накопить массу сведений, образовать словарь. Поэзия показалась однажды лишенной консистенции, алогичной, хаосом личных реакций, в конце концов, обременительной. Это был материал вторичный, обработанный, переваренный, «не мой». А cырой материал жизни подступал сам, подобный природным явлениям, которых нельзя избежать: болезнь матери, влюбленность в женщину, университет, армия и дурдом, жестокость власти. Вот это – действительность!

Если ответы на таинственные запросы души таятся здесь, то каким инструментом работать? Если этот инструмент есть культура, то кто наиболее умелый в сонме имен? Какой и чей метод? Какой – всеохватывающий? Казалось бы, философский. Но и тут мозаичность, прóклятая (в разрушении Вавилона) множественность интереснейших мнений, претендующих на истинность. Тогда уже меня посетило подозрение, которое смогло выразиться спустя двадцать лет: есть личная корысть – своеличная цель – делателя культуры, неотделимая от продукта; она в том, чтобы оградить и выгородить себе участок на этой земле, в этом мире, построить дом своему «я», свой кокон вечности, куда можно поместить собственное существование и спокойную старость исчезновения.

Дело не только в потребностях тела, не правда ли, но и души, этой странной гостьи и хозяйки одновременно, убегающей дефиниции: да, ты имеешь (свою) истину, ты ее обрабатываешь и показываешь выразимую часть другим людям; они приближаются и дают ей свое внимание и любовь (что, по-видимому, одно и то же). Ей, твоему произведению, но и тебе. Дают ей свое время и кровь. Ей – но и тебе. Это залог продолжения жизни после гибели тела. Немного, но все-таки кое-что.
Как лучше заканчивать жизнь: папой римским в загородном доме с бассейном, известным писателем на собственной даче, больным негром на лавке метро, объятым сенильностью стариком? Не стану скрывать: мне хотелось бы умереть по-библейски, окруженным детьми и внуками.

Однако я немного отвлекся. Увы, увы: нить размышления не имеет былой четкости, резкости. Линию гравюры на стали – о, жестокая юность! – сменила расплывчатость пастели. Можно ли совместить безаппеляционность чертежа и неуловимость смысла апории? Блаженную неизменность и тревожную перемену? Догму и релятивизм?
Быть может, это и есть интеллектуальная доминанта миновавшего века. Относитель-ность уже давно приближалась к нам из космического далека. Земля твердо стояла на месте, а потом сдвинулась и полетела вокруг солнца. Установившийся комфорт мысли и восприятия был утрачен. Принесен в жертву любопытства и догадливости немногих умов. Когда спустя время сдвинулось с места и солнце, а затем и Галактика, то впечатление не оказалось столь же сильным. Впрочем, этим новым идеям не пришлось бороться с очевидностью воспринимаемого: солнце все-таки всходит и заходит, а вот Млечный путь всякую ночь на месте.
Прошлое было встревожено. Адам и Ева рассеялись в пыль миллионов лет: времени не стало, как то предсказал Апокалипсис. Ни места, ни времени. Неудивительна паника психеи, вообразившей, что отныне есть только миг. Вереница мигов, пустышек, годных лишь лишь того, чтобы наполнить их опьянением, иллюзией, сном.

Нам не вернуться к интегральности библейского воззрения на мир. Но и другой схемы интегральности – цельности – у нас нет. Можно попробовать ее сохранить, вернуться в цельность, если отвергнуть обработанный культурою материал, если суметь обеспечить невежество. И как видим, природа социального об этом заботилась, и Геббельс, «хватавшийся за револьвер», и Джугашвили, занявшийся языкознанием, выполняли, надо думать, заказ. Только ли социальный? Не заказ ли, так сказать, ноосферы?
Общей картины больше не существует. От эрозии традиции нам не спастись, и ее не спасти: мы не можем отделить мистический или интуитивный опыт от верований, «логически» соединяющих островки откровений. Впрочем, нам утешителен символизм Откровения Иоанну Богослову, самих условий откровения: оно дается в отделенности, в отъединенности, на остро-ве, одинокому человеку. В восторге и ужасе исключительности, от которой он стремится спастись, записывая откровение и его публикуя. Сообщая другим, чтобы они помогли ему нести эту тяжесть.

Не пришло ли время сознательно воспользоваться автаркией, думал я смущенно. Сидеть и смотреть; в отдалении проходящие мысли – все старые знакомые, запыленные и плешивые.
Освобождение от прошлого начнется с того, что я буду писать плохо. Избавлюсь от всякой эстетики, ибо в ее основе – узнавание прежде виденного, усвоенного, угадывание перелицованного старья. Отвернусь от декоративности. От комфорта взгляда и слуха. Пусть мне останется голая экзистенция, документальная бедность, невзрачность, где обычное желание ближнего насладиться, попользоваться, расти социально заведомо обречено. И тогда-то при такой обнаженности братья увидят друг друга, услышат знакомый язык любителей истины.

Ну вот, пафос, подстерегший меня и здесь. Он отодвигает проблему, быть может, номер один: проблему осознания, точнее, восознания, если так можно перевести более точное французское prise de conscience. На некотором этапе изучения – да и просто чтения, восприятия и контакта – я выбираю, я принимаю нечто как «интересное», «верное», «истинное», «мое». Путь к «истинному» лежит через «мое», когда психея ассоциирует себя с предложенным взглядом на мир или формулирует свой, более или менее новый. Интуитивный и субъективный, он хочет быть логическим и объективным: он хочет выйти из одиночества индивида (смертного) и войти в общение человечества (бессмертного).

Итак, сознание «взято», «охвачено» идеей, образом или приемом мысли. Уже обнародование этого состояния есть проверка; уже мнение других нас обжигает сомнением. И если у математика и физика есть критерий – опыт, если предсказание гипотезы гибнет подчас под ударами факта, то наука об одноразовых событиях – история прежде всего – таких испытаний не знает. Свод недостоверных высказываний, он тем не менее необходим для поддержания экзистенциальной полноты.

Ибо восознание – prise de conscience – отсылает нас к душевному акту интереса и внимания, к проблеме «питания» психеи. Это ключ к самопознанию, не так ли, и не это ли с первых времен философии было объявлено главной ее задачей? Вот и первый ключик: образ моря меня привлекает сильнее, чем биссектриса, которая, однако, весьма занимает моего соседа по парте, поразительно способного к математике Гришу. Мы болтаем на уроке истории, и меня пересаживают к Наташе, красавице нашего класса. Эта близость, движения, запахи. Мои мысли в смятении: как тут быть... как же так... история... биссектриса...

Проверяемость гипотезы предсказания – ее осуществимость. Вечное желание пророка воскликнуть: «а я что говорил!» Подтвержденность предположения как знак приближенности к принципу и причине причин, иногда именуемой Бог, оказалась возможной – более того, одним из условий существования – в науках, физике, например. Из нее другие систематические подходы к миру начали заимствовать если не метод, то термины; филология взяла себе «поле», философия – атомизм.

Начатки, обрубки, ростки. Начало погружения, отдаления, исчезновения в неясности будущего, в туманной дымке другого места, лучшего, где нас еще нет, но куда перенесет меня мечта, созерцание, неожиданный вид из окна, лицо, вдруг выдвинувшееся из толпы навстречу. Товарищ мысль, подруга идея, которая пробудет некоторое время рядом, повиснув на руке, изнемогая, отстав, наконец.

Разумеется, и писание – способ самопознания. Спустя время, вернувшись к написанному, изданному, прочитанному другими и отодвинувшемуся куда-то «назад», обнаруживаешь, что некоторые темы больше не интересны, что акценты сместились, что комическое и трагическое поменялись местами. Не смешон ли был вон тот шаркающий и шамкающий старик, кандидат на тот свет, вестник ухода, прихожая исчезновения? Не пугающ ли ныне вон тот молодой и резкий, брызгающий от торопливости слюной, безаппеляционный в своих глупых – то есть односторонних – оценках?

Живящее солнце релятивизма! Оно вдохновило обрезать путы и сломать скучные заборы. Холодный ветер релятивизма, леденящий бедную душу! После всех треволнений – где ее дом – неизменность, истина (похоже, что это синонимы)?
Если же Бог молчит, кому задать вопросы? Устал задавать их себе, Ему в себе. Когда искреннему другому их боязно ставить, – выдержит ли, не смутится ли. Когда ответы профессионалов – словно стеклянные заменители драгоценных камней на священной одежде. Они повторяют и переписывают прочитанное.
Если же задать вопросы публично, в пространство, – у иных есть или были такие возможности, – то последствия могут оказаться досадными. Сомнение станет знаменем объединения, сомневающийся получит ранг мудреца, к нему приблизятся люди, ожидая пищи уму и сердцу. И телу, вестимо: книга о сомнениях мудреца начнет (а чаще – продолжит) родословную идеи, на которой университетское племя построит свои семьи, прокормит жену и детей, проживет свою жизнь.

Итак, буду писать плохо. Не оборачиваясь на написанное и на прочитанное у других. Не называя имен, ибо каждое имя влечет за собой, как собачья упряжка, вереницу выбранных мест, идей, впечатлений. Не отягощая себя традицией, – с ней придет мертвое, обусловленное, приличное случаю, времени, теме. О, Господи, что же останется? Что же сказать тогда? Нужно ли? Начинает находить Молчание. Бога ли? Молчание смерти? Завершаемой жизни? Если есть человек-собеседник, то – о, отзовись. Кажется, я впервые перед переходом, где не видно ни моста, ни дна. Ни реки.
Ах, какая неприятность – быть первым в подобных обстоятельствах. Слабое утешение в том, что подобное первенство всем предстоит. Как же так! А культура? А великие? Почему они промолчали о самом важном? Почему они ничего не крикнули в будущее, чтобы их совет и сочувствие догнали бы меня ныне, подталкиваемого в спину равнодушным временем – к краю, так, что скоро я смогу сосчитать оставшиеся шаги лет? И в этих сумерках – там и тут силуэты безмолвных сверстников, смотрящих перед собой. И лишь смотрящие в сторону, повернувшиеся спиной к будущему еще спешат откупорить последнюю бутылку, открыть последнюю книгу, делая вид, что ничего не случилось, что так все и надо.
Прожили целую жизнь, переполненную событиями, и ничего не случилось.
И даже наука не открыла, как же теперь быть.
Впрочем, кажется, что-то прояснилось. Например, известно, что в следующий уик-энд на дорогах Франции погибнут около двухсот человек, а не сто и не триста. В этом году во Франции будут изнасилованы и убиты около тысячи женщин, а не 900 и не 1100. И так далее.
Но неизвестно, кто именно.
А самое главное – неизвестно, зачем.
В этом есть польза для социального тела: опасность способствует поддержанию его плотности, компактности. Социологи открыли пользу злого, хотя и не всюду. Кое-где они сами погибли, не успев открыть, или намеренно отклонились от темы.

О, Боже, неужели Ты привел меня к тем же вопросам, которыми мучил других? И даже меня самого в то время, когда я не знал, что Ты существуешь? И если теперь я знаю (с 1982-го), то зачем я к ним вернулся? Ведь они не имеют ответа; безответные, они генерируют упрек, отрицание. Опытный человек церкви знает, как от них увести, как заставить забыть об этих вопросах. Потому что их задавать – симптом болезни. Или даже сама болезнь.
И тут я случайно слышу радио: «им страшно потерять то, что они еще не приобрели». Это журналист объясняет конформизм Голливуда. И, вероятно, всякий конформизм: стремление остаться вместе с другими, не рисковать исключением из группы, чтобы приобретать и дальше влияние, власть, деньги.

*

Юрий Лехт (Лехтгольц) прислал из Лос-Анджелеса издания «Ковчега». Больше двадцати лет тому назад с ним и в этом журнале мы напечатали если не манифест, то заявление «Мы обеспокоены». И мы были обеспокоены. Если оставить причины эмоций тех лет в стороне, недавний отъезд и встречу с Западом, точнее, с пятью шестыми земного шара, которые уделили коммунизму минимум внимания, – а для нас это была жизнь или смерть, – мы были встревожены обыкновенностью жизни, которую многие приняли тогда как окончательное, как достижение цели.
«Ковчег» проплавал недолго и потонул в 1982-м после шести номеров и нескольких книг (мой «Бестселлер», «У Лукоморья» Лехта, «Калалацы» Ровнера, «Автобиография» Бахчаняна). Ныне странно открывать эти спрессованные слои жизни, – так археолог проходит слои черепков, черепов, заржавевших мечей и уздечек, и вдруг мелькнет бронза и золото.
Самиздат был областью псевдонимов. Тайной ненависти и иронии.
Первым на Запад попал энергичный и политически дерзкий «Чмотанов» («Смута новей-шего времени, или Удивительные похождения Вани Чмотанова»), похитивший в мавзолее голову Ильича и водворенный туда же после забавных перипетий. Его напечатала «Русская Мысль» 26 ноября 1970 юбилейного года и затем издала отдельной книжкой. Эмигрировав в 75-м, я обнаружил французское и другие издания; в 1982-м памфлет появился под моим именем и новым – удачным – названием: « La Tête de Lénine ». Имя участвовавшего в написании московского журналиста Бориса Петрова упоминать было нельзя. В 82-м я пережил переворот: я крестился и думал, что оставляю литературу навсегда. Однако выход моего романа «Чужеземец» год спустя по-немецки (его издал цюрихский «Диогенес») я отменить не мог, и он превратился в сплошное мучение.
События этого времени описаны в «Обращении» (1997), почти целиком опубликованном в нью-йоркском «Новом Журнале» в 2002 г. Болезненная проблема заключалась в следующем: насколько автор ответственен за то, что он выдумывает? Пророк ли он – и тогда ничего, он просто предугадал предрешенное, – или он причина события? Основательны ли библейские призывы к сверхосторожному обращению со словом («своими словами осудится»)? Иначе говоря, не создают ли выдумки писателя «парадигму», или «проект» поступков? «И сказал Бог...» – участвует ли слово писателя в этом Сказал? Если да, то насколько? Если платоновский мир идей (или ему подобный мир Слова, точнее, Глагола) существует, то манипуляция идеями, их комбинирование или даже просто обнаружение не ведет ли к переменам в видимом мире, причем иногда к негативным, к ужасам и катастрофам? Не повинен ли автор-писатель подчас в смерти читателя? Известны ведь странные случаи, – Гете, например, чей «Вертер» увлек на тот свет многих юношей, вообразивших себя им, узнавших себя в нем! И это лишь очевидный пример; не остаются ли многие случаи латентными?

Вопрос встал однажды прямо. Вышла анонимно моя повесть «Никто» (1966; «Грани» № 82, 1971) по-французски в издательстве Denoël ; ее выпустил любитель нового Морис Надо, историк сюрреализма. Повесть перевела Жанна Рюд и показалась ей такой опасной, что она не поставила своего имени, опасаясь за судьбу своих родственников в Ленинграде; а повесть она полюбила и хотела непременно опубликовать. По-английски ее издал John Calder, по моей просьбе, тоже анонимно: к.г.б. изъял самиздатский экземпляр у Юрия Лехта в Киеве, отрицавшего, что получил его от меня, и нужно было эту версию не ослаблять). Вдруг супруга моего кузена Константина написала из Нью-Йорка, что один их знакомый покончил с собой. Накануне он читал «Никто».
Людмила написала, скорее всего, году в 78-м. Тогда мне было это неприятно узнать. А уж в 82-м волосы на моей бедной голове шевелились, когда я думал об этой истории. Прочие совпадения всплывали в памяти, ужасая все больше (Мария Дементная в «Никто» и инвалид-ность моей дочери Марии...) Размышления на эту, в частности, тему заняли у меня четырнад-цать лет. Она присутствует в «Обращении», в «Одиноком» (1996-98), в книге верлибров «Приб-лижаясь к Парижу» (2000). Она ведет к экзистенциальному молчанию: это и есть решение проблемы. Решение – в молчании Витгенштейна («то, что не может быть высказано, о том следует молчать») и в молчании... Гамлета! (The rest is silence – его последние слова, т.е. слова, разумеется, Шекспира или, если угодно, «Шекспира». Нелишне заметить, что в английском rest есть идея и предвкушение отдыха). «Молчи» Тютчева, по-видимому, иного свойства. Но вот молчания Шекспира-Гамлета и Витгенштейна странным образом подобны, похожи (и пока я остановлюсь на этом предположении).

Молчание длилось четырнадцать лет. Мое маленькое молчание, огромное, конечно, вернее, длительное, если иметь в виду пределы человеческой жизни.
К нему вели «Смех после полуночи» («Грани» № 85, 1972) и все подписанное «Василий»: мистерии «Наташа и Пивоваров» («Грани» 102-1976), «Чудеса химии» («Русская Мысль» от 6.4.72), «Победа» (оставшаяся в моем самиздатском журнале «Костры безумия»; только первый номер я успел выпустить). «Василий» – конечно, в память о Розанове, то были годы увлечения им. Но и не только. Спустя годы я прочитываю здесь отклик на пушкинское «Ты – царь. Живи один...» (царь – василевс; какое причудливое эхо в ответ на призыв и совет классика!)
Среди этих ветвей – рассказы, подписанные Даниил Лолов, или Д.Л. («Грани» 83,84) и «Город Солнца» (1969; «Грани» 81-1971) за подписью Дмитрий Эвус.
Стихи имели отдельный псевдоним Аркадий Цест; главная его публикация – «Реквием о Виолетте» («Грани» 89-90-1973). Теперь мне странно, что столь аполитичный текст подписан псевдонимом. И как-то неловко: почему прощание с Виолеттой (Аксельрод) совершалось тайно? Но в то время... аспирант философского факультета, печатающийся в «Гранях» – органе НТС... вы не шутите?..
Да слухи и пугали «стилометрическим анализом», якобы поставленным на службу органам безопасности. И однажды я испугался, когда в «Чмотанове» сам обнаружил перифраз – почти цитату – из «Города Солнца»! О сокрытии авторства этого последнего я не особенно заботился (хотя основатель Города и назывался Лорик...); и вот едкая фантастическая повесть открывала путь к опасному «Чмотанову».

Тема перемены имени, псевдонима, nom de plume, романтическая, революционная, осваиваемая в Талмуде. В 60-е годы она была актуальна: Синявского и Даниэля раскрыли и посадили. (Быть может, где-нибудь сохранился мой отклик на событие, – рассказ об одном неподчинившемся, который отказывается носить железное кольцо на шее, несмотря на постановление правительства). Их полное собрание сочинений я получил от Киры Д. в виде замечательно тонкого розового микрофильма в плоской коробочке из-под пилюль. Что за прелесть был этот микрофильм! (восходивший, кажется, к самой Ларисе Богораз). Впрочем, идея «имени пера» пленила меня еще в отрочестве при чтении Вольтера, бесспорного чемпиона псевдонимов: он их имел 143.
Наименование как способ присвоения и подчинения себе его носителя, смена имени как знак смены роли и призвания, в более общем виде – имя как идентификация личности. Мистика имени восходит к Адаму, которому поручено дать имена земным предметам; небесные оставлены за Богом, хотя ныне честь наименования человек присвоил себе и там.
Закончив новую вещь и живя ею некоторое время, я чувствовал, что это еще «не совсем то», что «здесь не останусь»: словно писательство было путешествием в таинственном пространстве, где приходило новое вдохновение, слышался захватывающий диктант. Требовалось новое имя; и была надежда, что теперь оно найдено окончательно. После молчания 1983-95 годов этого больше не нужно: конец переменам «я». И мое настоящее имя оказалось полученным при рождении.

Главным содержанием жизни стало созерцание перемены мира. Множественности, например, религий и верований; соперничества между группами и персонажами в данной области интереса, где возникает и утверждается «эксперт», «один из крупнейших», «выдающийся», – другими словами, «банк доверия», «банк надежды», «банк любви». В советские 70-80 годы банком надежды для преследуемых был Сахаров. «Сахаров знает», – эта мысль уменьшала страх и напряженность; виртуальная защита оказывалась реальной. Во Франции банком надежды и любви является аббат Пьер. В экстремальной ситуации бывает, что мысли и чувства людей устремляются к известному имени.
В Москве 70-х годов я видел молитвенно сложенные руки диссидента, которого к.г.б. травил в провинции. В Нанси в начале 90-х я видел молитвенно сложенные руки человека, раздавленного нищетой и обстоятельствами. Первый надеялся на Сахарова, а другой на аббата Пьера. Люди помещают свои чаяния – и просто интересы – в имя.
В начале своего выдвижения человек привлекает внимание других идеей или поступками, подтверждающими ценность идеи. В этом видится обещание «эволюции» культуры. Казалось бы, все большее число людей получает доступ к более подробной и ясной картине мира, настолько, что уже в типовом мировоззрении индивида трудно или нельзя проследить восхождение к первоначальным идеям. Культура вырабатывает «идейную среднюю»; создает обширное и сложное производство ее носителей.

Идейные аккумуляторы прошлого, «банки» и имена не исчезли, они возобновляются в текущем историческом времени специалистами и экспертами, говорящими энциклопедиями. Вот познакомьтесь: Гастон Дюваль, современный специалист по Марксу, освоивший свой предмет так хорошо, что уже сам превратился в явление и должен быть исследован в свою очередь (даром, что жив). И уже появился специалист по Г. Дювалю – и крупный – Шарль Дюпон.
Наш компаративный век – век относительности – дал нам привычку к смелым аналогиям, к безоглядной метафоре. Университетская наука удобно предстает цирковым номером: на плечах самого крепкого (ибо, как правило, покойного), кряжистого стоит гимнаст помоложе, – опытный жилистый академик. На его плечах – довольно-таки худощавый и средних лет доктор наук, а наверху – гибкий юноша-второкурсник, пишущий курсовую работу. И – гоп! – под аплодисменты всего цирка.
Эта метафора индивидуального роста должна быть дополнена метафорой функционирования – египетской пирамидой. Вокруг богатых идеями и особенно влиянием лиц организуется средний слой, отодвигая в основание неумелых и неученых. Есть, разумеется, просто наблюдатели, любители, пока их не заразит вирус соперничества, и социальное соревнование мобилизует и их.
Вот и культура: насыпаемый человечеством холм, осторожно сдвигаемый бульдозером в отвал. Засыпанное выходит на поверхность, знакомое скрывается в недрах, и этот холм движется мимо немногих наблюдателей, невовлеченных в процесс производства и социального пользования продуктом. Казалось бы, они свободны для наблюдения, если бы не обескураживающее «ученое незнание», по слову Паскаля, то есть интуиция финальной непостижимости мира и человека, и тем более Бога.
Этот буль... буль... буль... дозер – время, от него не дано убежать или спрятаться в нашем временном футляре тела.

*

О, дайте мне атом неизменности, и я построю вам парадиз.
Впрочем, парадиз – один из образов Вавилонской башни, это понятно.
Тогда языки разделились, общий инструмент был утрачен. Нельзя ли создать новый, единый, могучий? В XIX веке мечта казалось легко достижимой. Появился волапюк: нелегко различить английские слова в этом тюркском звучании. Вторая попытка имела больший успех (и это обыкновенно в культуре: первый опыт вызывает любопытство, но лишь второй мобилизует). Эсперанто! Он спасет нас от поствавилонского разъединения! Идея пленила многих, и стали появляться новые искусственные языки, и целью каждого было преодоление множественности языков. Последний – Викто, восьмой по счету, родился после Второй мировой. Идея устранения множественности оказалась многоплодной; плоды стали ее отрицанием. Словно каждое новое воплощенье идеи ее истощало, хотя каждый новый язык учитывал опыт предшественников и делался все совершеннее. Отрицание разобщающей множественности произвело на свет разобщающую множественность попыток преодоления.
Словно предвавилонское единство так неприятно Богу, что Он смешивает языки в самом начале, не дожидаясь, пока появится основание новой башни. И однако вторая попытка – эсперанто – удерживает первенство во мнении людей. Последующие предложения не в счет.
Правильно поставить вопрос – говорили мне в молодости – это значит наполовину его решить. Однако с возрастом фразы все чаще строятся в форме вопросов, в конце которых нет вопросительных знаков. На них недостает энтузиазма. Ибо постепенно становится ясно, что человеческое мышление представляет собой грандиозную тавтологию, многоступенчатую, необозримую. Наша надежда живет благодаря необъяснимым вспышкам новизны, имеющим место то там, то тут, – когда-то в Афинах, когда-то в Иерусалиме, когда-то в голове Галилея, а совсем недавно – Эйнштейна.
Если опыт религий перестал нас раздражать и кажется скорее позитивным, то это, может быть, потому, что наука встала на количественный путь, и его ей хватит надолго. Теперь она сама создает собственный миф, свою религию.
Эта последняя пользуется тавтологией иначе: она повторяет вопросы, поставленные другими, но успокоительным тоном и медленно. И вопрос превращается в ответ.

Что же касается русской истории, то нам поможет археолингвистика (как, еще нет такой науки? а жаль). Наше прошлое предстало бы многослойным, быть может, мы открыли бы в своих корнях евреев и латинян. И это сделало бы нас более миролюбивыми в отношении остальных пяти шестых земного шара. О, где этот мальчик, родился ли он уже, тот самый, который будет знать русский, греческий, латинский, еврейский? Который сможет прочесть путевой блокнот древних путешественников, имена мест и людей (Рюрик, Сибирь, Чита, Зима...), разглядит следы миссионеров (Магадан, наш засыпанный костями Магадан – латинское имя новозаветной Магдалы!) Уже в пятом классе он догадается, что школьная перемена осмыслена как пауза между уроками и скрыла греческое происхождение (peremenw, ожидание). Школьная терминология должна была быть греческой, не правда ли, принесенная греческими учителями в то время, когда специализация еще не началась, и ученики просто ждали преподавателя-энциклопедиста.

Совсем недавно я видел историка, одетого в клетчатую рубашку-ковбойку, который рассматривал известный портрет Бисмарка в каске. Дело в том, что это фотография, ее сделал Карл Хан. Каска – не примысел. Канцлер надел ее на свою голову сам, или, может быть, ее надел ему секретарь. В тот же момент он стал играть роль. В более общем значении, чем предполагает скучная фраза историка: «он сыграл важную роль в...»
Насколько роль, даже сама существенная, может быть сущностной? Для самого исполнителя? Для других участников эпизода? Зритель его, хочется верить, возможен. Если позиция зрителя – тоже роль, благодаря которой социум осуществляет саморефлексию, то ее исполнитель, однако, имеет больше шансов увидеть картину в целом и постичь хоулистический замысел.
Или человекам дано видеть лишь завершившийся эпизод, и функция истории как науки в этом и состоит? Зритель и история возможны лишь благодаря сохранившимся элементам прошлого, а сохранность их – и самого зрителя – результат случая, или Провидения?

Париж

«Мосты» №1, 2004 (Франкфурт)
А также в: «Автобиографии современных русских зарубежных писателей» (там же).

Предисловие к репринту «Вани Чмотанова»

2005-11-17T07:53:00.000-08:00

Он не состоялся к 30-летию повести,
но осталось Предисловие,
имеющее признаки эссе.

Заниматься самиздатом в Париже 2001 года спокойнее и удобнее, чем в Москве 1970-х. Но зато и резонанс тогда был другой. Точнее, тогда-то и бывал резонанс, о котором мечтает западный писатель, когда говорит об «удовольствии писать и о счастье быть прочитанным ». Применительно к Самиздату, эту формулу можно дополнить « радостью и риском быть перепечатанным читателями ».
На Западе – как, вероятно, ныне и в России – читают немногочисленные профессионалы и пересказывают остальным (в этом, в сущности, основная роль критики). Так о книге узнает « широкий » читатель. Восприятие читателя-профессионала особенное. Оно бывает насыщенным или притупленным до такой степени, что только нечто острое, жуткое и из ряда вон достигает утомленного интеллекта. О таком и пишется. Так читатель и воспитывается и деформируется. Об этом я не буду теперь говорить подробно.
И само писание в годы Самиздата было другим. «Удовольствие » -- этого мало сказать. Восторг, экстаз, уверенность, что одной книгой можно перевернуть все – и даже советский режим.
Это был еще поиск. Ибо предполагалось – по юношеской интуиции разрушения, – что советский режим имеет свою – неужто ахиллесову? – пяту. Такой современный (местами), такой атомный режим имеет слабое место, восходящее к седой античности Гомера в переводе Гнедича. Родившись, он утвердился насилием и пророс в головы с помощью мифа о сверходаренном мальчике из простой семьи Ульяновых, который после долгих лет учебы и борьбы основал великое государство и покоится ныне в гробнице, позаимствованной у царя Мавзола.
Сохранение остатков основателя, останков, мощей продолжило, несомненно, православный – и вообще христианский – обычай. В двадцатые годы он казался естественным. Коммунисты самоутвердились и в сфере сакрального. Водрузить мощи «своего», похоронить его с таким расчетом, чтобы в могилу могли спускаться люди для почитания, вдохновения и «осознания ». Для наполнения египетской формулы « вечно живой » хотя бы частично реальным содержанием.
Вот где слабое место! Его уже обнаружили и эксплуатировали « политические » анекдоты. Вот где – и не пята, а лоб: Голиафа. Приближалась редкая дата, неповторимая, какую нельзя пропустить : столетие со дня рождения.
Вся подрывная работа заняла три недели. Ныне мне жаль, что мы так спешили: текст грешит конспективностью, слишком большой скоростью письма (и чтения). Но идея сложилась незадолго до юбилея, во время посещения мавзолея со знакомым ребенком, приехавшим из провинции и желавшим непременно увидеть диковинку; то была Наденька, дочка Сони Губайдулиной и Марка Ляндо [умершей скоропостижно в 2004 году в Москве].
Мы торопились с нашим « подарком Самиздата ». Тон задавала сама действительность: продавалась колбаса, дававшая цифру 100 из жира, когда ее резали кружочками, появились сервизы и носки с видами ленинских мест. Официальная пресса осуждала подобное снижение священной темы. А народная душа похохатывала: анекдот оповещал о новой кровати для молодоженов, трехместной : « Ленин всегда с нами ».
Нужно было написать, сделать несколько копий и микрофильмов для запуска в невидимую и не исчисленную сеть подпольного распространения. И это наряду с текущей работой и бедствиями: экзамены в аспирантуру философского факультета, болезнь матери. И еще... и еще... Двойная жизнь, ничего не поделаешь ! (Никто не думал, что это бывает вредно для души; было – забавно.)
Задыхаясь от хохота, мы с Борисом Петровым развивали сюжет устно, а затем торопились записать. Впрочем, Боря вечно опаздывал: в официальной газете он разоблачал неполадки в строительстве, им конца не было, и его все время куда-нибудь посылали. И теперь еще эхо того хохота я слышу (и мне делается немного не по себе: «желтый смех», -- говорят французы), перечитывая книжку: ее на днях прислал Юрий Лехтгольц (Лехт) из Лос-Анджелеса, мой киевский подельник. У него, распространителя журнала « Ковчег » в начале 80-х, сохранилось несколько экземпляров.
На память приходят и другие драгоценные имена тех сказочных лет Самиздата. Вячеслав Великанов, Сергей Генкин, историк Щербаков, Оля Ступакова, Марк Ляндо и София Губайдулина, Шершнев Юрий и Таня, Вика Аксельрод, Поликарпов... не забыть бы кого... Петя Старчик, два Василия Ивановича – Лахов и Баев. Кира Дюльдина. Леонтьевы: Анатолий (в «Гранях» и в альманахе « N » он подписывал стихи: Мерцалов), Оксана и Дима Леонтьев, подпольный писатель. Владимир Галкин, он же Кирилл Сарнов в первом номере «Ковчега». Инженер Никифоров, Будюкин Витя. А веселый Батшев, теоретик СМОГа, и Алейников Володя? Мой собственный сын Максим, перенесший первый обыск в трехмесячном возрасте? Незадолго до эмиграции я встретил людей, которые произвели на меня сильное впечатление: Андрей Твердохлебов, Сергей Ковалев. И особенно Сахаров с его поразительным даром доброты.
Господь меня не обидел: стольких людей послал мне навстречу, которых полюбил.
По-видимому, и сегодня в памфлете кое-что смешно, хотя ничто так не стареет, как юмор и сатира (и это особая совсем неисследованная тема: старение произведения). Мне даже несколько не по себе от тогдашней дерзости, беззаветной, юношеской, еще не укрощенной страшными ударами судьбы и Провидения. Кое-что в тексте сделалось непонятным постсоветскому российскому читателю и тем более заграничному, тем более, когда бледнеют и исчезают штампы коммунистической мифологии.
Конечно, мы понимали, что автора будут искать. Не пустить ли собак по ложному следу? Обязательно, причем забавляясь и тут. Было сочинено Послесловие, в котором автор называл свое имя: Всеволод Кочетов. Тот самый, знаменитый, любимый романист цк кпсс, мишень для пародий и насмешек, актуальный в те годы донельзя. Спустя время до нас дошли слухи, что Кочетова вызывали в... к.г.б. (конечно, не вызывали, а – пригласили). «Мы понимаем, конечно, что это не вы написали, – пересказывала молва полную драматизма встречу (о ней рассказал, как мне рассказали, племянник писателя), – но мы хотели бы знать, кто – по вашему мнению – мог бы иметь мстительные мотивы по отношению к вам. А?» – Встреча произвела сильное впечатление на почти заподозренного партклассика: он лег в больницу с инфарктом. Послесловие оказалось отчасти пророческим.
За границей «Чмотанов» по-русски появился сначала в «Русской Мысли» (Париж) 26 ноября 1970 г. И тогда же вышел отдельной книжкой (она воспроизводится в настоящем репринте). «Флегон-Пресс» (Лондон), имевший сомнительную репутацию («Да я просто коммерсант!» – оправдываясь, говорил его владелец одному эмигранту, тоже коммерсанту), напечатал повесть в том же году, однако без «Послесловия Кочетова». Впрочем, и «Посев» (Франкфурт) в своем микроиздании его опустил.
По-французски повесть впервые вышла маленькой книжечкой два года спустя в приложении к «Кензен литерер». Этот литературный двухнедельник издавал Морис Надо, историк сюрреализма. Осенью 1975 г. он рассказывал мне в Париже, как благополучно вывез микрофильм повести в кармане, получив его от кого-то в Москве в лифте гостиницы. Обстоятельства сложились так, что этот прижимистый деловой человек издал и мою повесть «Никто», когда он руководил серией новинок в «Деноэле». (Она появилась в «Гранях» № 82, 1971, тоже не слишком щедрых в отношении живых эмигрантских авторов. Но это отдельная – и малоизученная тема: как и сколько зарабатывает книжная индустрия на желании писать, печататься и читать).
Впрочем, ни один человек не может собрать всех положительных или отрицательных свойств. Этот открыт новому, но гангстер с авторами, другой ленив, но отзывчив. Третий чувствителен, однако боязлив. (Уж не о себе ли говорю?..) Году в 76-м я попросил одного американского слависта, ехавшего в Москву на стаж, отвезти экземпляр знакомому диссиденту. Американец прочитал, ужаснулся и отказался, сказав общему знакомому: «Просить везти такую книгу в Союз может только сумасшедший или провокатор». Почему такой скудный выбор? Он, правда, не знал, что его просит автор.
Моей писательской дерзости способствовала книжка Андрея Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» В 1970 году такой вопрос казался самоубийственно смелым. Дата, как известно, послужила названием роману Орвелла. Мы прочитали его с жадностью (как и Замятина, и Хаксли). Любопытно, что Орвеллом интересовались и аппаратчики. Еще в 60-х в Москве вышла его подробная переводная биография с пометкой «для служебного пользования». Позднее, уже исключенный из университета, я имел удовольствие размножать эту книгу благодаря незабвенному Симону Бернштейну, литератору и диссиденту (и исполнителю эпизодической роли в «Солярисе» Тарковского), исключенному из членов кпсс за членство в Инициативной Группе по защите прав человека.
В эмиграции название книги Амальрика способствовало скорее пессимизму. «Вот и Амальрика не стало, а советская власть все существует», – вымолвил Оскар Рабин. 80-е годы казались остановившимся временем. Но к истине был все-таки ближе погибший оптимист Амальрик, а не мы, еще жившие на свете.
Вероятно, негативность и горечь – национальная черта россиян испокон веку. После 70 лет правления гигантов человеческой низости она только усилилась. В ответ на жизнерадостное название Амальрика я написал «Обзор прессы за 1984 год» совсем в духе Орвелла. Весь мир был представлен охваченным коммунизмом и его новоречью. «Посев» во Франкфурте с удовольствием напечатал памфлет. «Изменив некоторые имена западных деятелей, чтобы не дать повода к обвинению в диффамации», – понизив голос, объяснял мне Лев Рар в 75-м. Крайне правая «Минют» повторила (со своей адаптацией) памфлет по-французски (и сейчас я пишу и думаю, нужно ли об этом говорить, не скомпрометирует ли меня такая публикация при нынешней конъюнктуре политики... трусливость уставшего – иными словами, осторожность – хочет войти и в меня...) Он был подписан, кстати, «Попугаев» (попугай, попу-гать...)
Насмешка над зевсом партмифологии освобождала. Все тот же прием и метод раздвигания границ дозволенного (на пользу или во вред): уж если кто-то отважился на такое, то я-то могу не пойти на субботник! Ну, если все-таки боюсь не пойти, то смело выслушаю политический анекдот.
Интересно было бы узнать, насколько власти приблизились к решению загадки авторства «Чмотанова». Принятый в аспирантуру на кафедру эстетики, – ею заведовал либерал Овсянников, он же и декан факультета, – я был оттуда исключен два года спустя по инициативе либерала Овсянникова, декана и завкафедрой, в связи с письмом из «соответствующих (чему?) органов», как прошептали мне по секрету. Официально я был исключен «за невыполнение учебного плана»: явно и не без цинизма меня провалили на экзамене по специальности, который организовали мне специально... (этот нечаянный повтор – не подсказка ли тени Миши Соковнина... не телепатическая ли телеграмма Севы Некрасова...) единственному из всех аспирантов, на общем собрании кафедры, и он длился два часа! Либералу О. было важно продемонстрировать подчиненным коллегам, что исключается и в самом деле научно не состоятельный кандидат в кандидаты наук.
Сам я думал, что исключен в связи с арестом Михеева: он пытался бежать за границу, воспользовавшись паспортом знакомого швейцарца. Оказалось, что комната Димы в общежитии университета на Ленинских горах (ныне снова Воробьевых; не переименовать ли теперь наконец и Ленина в Воробьева, чтобы покончить со всем этим?), – комната, оказалось, прослушивалась. Экая неприятность! Мне случалась там разговаривать на темы не только запретные, но и острые. Например, может ли послужить делу освобождения новейшая техника, – Дима был физик. Как известно, он получил восемь лет за свою романтическую попытку, отсидел шесть, и я имел удовольствие его встретить в городе Вена в 78-м.
Исключение я перенес болезненно. У меня сохранялся, несмотря на советские ужасы и явно гнилые части института, романтический образ Альмы Матер, сложившийся в отрочестве. Герцен и Огарев, их клятва на Воробьевых (впоследствии Ленинских) горах, Сперанский, Печерин, Грановский... Альма М. предстала лживой и злой. Почти тотчас я уехал на Север, сначала к Игорю Мельнику, художнику и скульптору (и другу красавицы Ольги П.), в Кижи (где тогда же работала искусствовед и реставратор икон Г.Н. Попова), а потом вместе с ним в Кандалакшу, на Белое море, на остров к В.К., работавшему там инспектором рыбнадзора: он любил рискованные положения à la Достоевский.
И в Кандалакше произошла странная история: милиция задержала меня и обвинила в том, что я «мочился на памятник Ленину». Я и не знал, что там памятник! Ночь была февральская, безлунная, почти полярная, освещения никакого. Кто мог знать, что там памятник? Мы и не думали о нем, выйдя из единственного в городе «кафе», где приятно провели время в разговорах на вечные темы и за бутылкой не сказать «вина», но, несомненно, алкоголя. Если память мне не изменяет, этот крепкий напиток назывался «портвейн».В милиции мне пообещали два года «за злостное хулиганство». Поначалу я бодрился и насмехался, – мол, спешите найти мочу, скоро весна («Весь снег сниму с площади, а найду!» – яростно кричал страж порядка), но в камере ночью опечалился и стал думать, что меня «зацепили». Для начала дадут два года, в лагере продлят еще на три, и так далее, – техника дела дел была уже известна. Пропал! Однако наутро пришел В.К. и долго разговаривал с начальником. И меня выпустили. Разумеется, оштрафовав. Спасительную сумму прислала из Москвы С.Г. О, это сладкое чувство свободы, ни с чем не сравнимое, пьянящее, райское!
Нет ли связи между сатирой и столь символическим обвинением, беспокоился я. Однако позднее во время допросов речь о «Чмотанове» не заходила.
За границей Амальрик рассказал мне о загадочном эпизоде. При его аресте было захвачено много самиздата, в том числе и микрофильм с «Чмотановым», который Амальрик не успел прочитать. Он сказал об этом следователю, и тот, проконсультировавшись с кем-то, предложил: «Тогда, если вы не против, мы уничтожим эту единицу изъятия» (!). И в деле она не фигурировала.
Секрет «Смуты новейшего времени» я открыл в первом номере «Ковчега», вышедшем осенью 1978 г., разумеется, без упоминания имени Бориса Петрова, жившего в Москве. А в 1982-м она вышла в большом издательстве «Робер Лафон», полиграфически несколько раздутая, с предисловием Александра Зиновьева, преподавание которого на философском совпадало по времени с моим первым увлечением – математической логикой. Он же советовал мне превратить маленький памфлет в толстую книгу, что, несомненно, увеличило бы ее коммерческий вес. Но это уже казалось невозможным и ненужным: семь лет, прожитых за границей, дали массу нового материала, советская власть подернулась дымкой дальности. Мои литературные интересы были в общем-то далеки от скучноватой обнаженности и сиюминутности политики; я выпустил книгу «Бестселлер» (по-обериутовски ироническое название) с подзаголовком «проза» (желая аннулировать жанровость, которая казалась мне паразитом в искусстве слова), где центральным номером были «Страды Омозолелова» (в них я видел начало «экспрессивного сюрреализма», адекватного выражения русского коммунизма в литературе, – коммунизма как мистического проявления русского гения). «Чмотанов» был от «прозы» далек, хотя некоторые элементы его стиля – например, игра и даже жонглирование штампами, стертостями языка – мне интересны еще и ныне.
В те годы насмешка над коммунистическим мифом была смелостью и во Франции. Никто не хотел «осложнений» с термоядерным колоссом, как и в менее масштабные времена Мюнхена, ни с его людьми в западных странах (кпф и прочая). В те годы «Правда» печатала к 7 ноября поздравление даже американского президента «в связи с национальным праздником». Никто не знал, когда все это кончится, и даже думали, что не слишком скоро. Чекисты чувствовали себя за границей вольготно. Но либералы могли поддерживать диссидентов, бывших советских граждан, делая из них орудие в своей политике: дескать, это говорят они сами. «Голова Ленина», как стала называться книга по-французски (на мой взгляд, удачно, несмотря на ворчанье Петрова десять лет спустя), получив множество откликов в прессе, попала на телевидение в знаменитую тогда передачу Бернара Пиво «Апостроф». Название выпуска было несколько отнекивающимся: «Итак, вы ничего не уважаете?» («вы», приглашенные авторы; ну, а «мы», владельцы телевидения и получатели доходов, уважаем всех, особенно коллег, мы умеем себя вести). Правда, мне было интересно превратить передачу в «перформанс» (манипуляции со шляпой, приветствие знакомых с экрана), но я чувствовал, что и мной манипулируют (Пиво вынудил меня на комплименты в адрес Ролана Топора, другого участника передачи и соседа на сцене). Впрочем, в тот год моя жизнь была крайне нагружена событиями, описанными в «Обращении»; мои чувства и мысли были в Германии и Швейцарии, где романтический издатель Даниэль Кель («Диогенес» в Цюрихе) читал рукопись моего нового – вероятно, романа – «Чужеземец». Его выход (по-немецки, 1983) должен был сопровождаться поездкой по Германии, чтениями и публичным сожжением русского оригинала: прощай, прошлое.
Спустя тридцать лет после написания книжки, после всех событий, опять изменивших лицо планеты непредвиденно и радикально, – на них, раскрыв рты, смотрели маститые социологи и политологи, подобно менее заметным гражданам, совсем не «экспертам», – мне захотелось осуществить самиздатский парижский репринт. Все-таки в «Смуте» есть еще нечто свежее, стремительное, актуальное. Она еще и некоторый реликт. Кроме того, мое материальное положение ныне – совестно признаться – весьма сложное, нестабильное. Не найдутся ли любители, которые захотят приобрести эту книжку – так сказать, лебединую песнь самиздатчика – за скромную цену и тем самым помочь стареющему писателю? Даже и от близких людей доносилось: «четверть века прожил за границей, и ничего не имеет!» Вы думаете, легко слышать такое? В сравнении с иными, купившими жилплощадь в разных мировых столицах? А мои потребности в тысячи – если не миллионы – раз скромнее: ну, покушать там два раза в день и крышу иметь над головой, особенно зимою. Эх, и на море бы съездить...
Хочу сказать напоследок о мавзолее и об остатках такого рода. Мне кажется, нужно создать музей тоталитарного прошлого. Однажды я эту мысль развивал («Смех после полуночи» Василия, «Грани» № 85, 1972), но тогда реализация казалось несбыточной. Теперь дело иное, но вот беда: статуи горе-вождей исчезают, накопленная за 70 лет эмблематика распыляется.
А между тем есть за полярным кругом Северная Земля. Тут буквально написано все советское прошлое: во-первых, это архипелаг, и состоит он из островов Октябрьской революции, Пионера, Комсомольца, Большевика. Не переместить ли туда мавзолей? По возможности, и другие постройки-символы коммунизма?
Место имеет все шансы стать жемчужиной международного туризма (разумеется, большого, авторитетного): экзотика географии и климата, труднодоступность (что ценится все больше), полярные ночи и дни, медведи, песцы и олени! А сравнительная близость якутских алмазов и шаманов? Самовары самого высокого качества придется заказать в Германии. Не только Сорос, но и Березовский, Ельцин, даже сам Путин могли бы внести на это предприятие пару-другую народных миллиардов долларов или швейцарских франков, или, на худой конец, немецких евро. Музей-заповедник будет издавать свой научно-исследовательский вестник, лучшие произведения соцреализма всех стран мира, возродит институт Сталинской, Ленинской и других премий. Работы непочатый край.
Потребность в репринте «Смуты новейшего времени» назрела. В библиотеке парижского Центра Помпиду находился один русский экземпляр, а потом его не стало. Увы, по-видимому, украден, несмотря на систему электронного мечения книг. Для автора это немного лестно, но каково читателю, не имеющему доступа в университетские библиотеки? В конце концов, зачем рисковать своим добрым именем и похищать книгу, если ее можно недорого купить? В добрый час!

Николай Боков
Париж
IV-VI 2001

Обложка подпольного польского издания

Обложка Михаила Рогинского

2005-10-10T09:18:00.000-07:00

Ликвидация книги Алена Прешака

2005-10-08T03:00:00.000-07:00

Славист, воспитанник Высшей Нормальной школы Ален Прешак ездил в Москву еще в 60-70-е годы. Мы познакомились, а вскоре Ален пригласил меня к сотрудничеству. Ему была заказана книжка о советской литературе для знаменитой университетской серии «Que Sais-Je?» («Что я знаю?» Для своего названия она заимствовала девиз Монтеня.) Она возникла в 1941 году в унылое для Франции время; к настоящему времени вышло около 3000 названий. Книжка карманного формата, в ней всегда 100 страниц, и стоит она недорого.
Материалы о Самиздате я собирал уже давно, а Прешак хотел ради научной объективности включить раздел о подпольной литературе. Многие имена прозвучали в этой книжке впервые; Рейн, Кривулин, Лехт, Ровнер, Вс. Некрасов, В. Батшев и другие участники СМОГа, Тарсис, Буковский, Ерофеев, Зиновьев, Саша Соколов и многие другие нашли себе месте на страницах этой удивительной книжки, рядом с официальными, маститыми, членами, о которых Прешак отзывался не без иронии. В 1977 году она вышла[1] (и я получил гонорар за сотрудничество в виде фотоаппарата: эта мемуарная пометка свидетельствует о простоте тогдашних нравов). Спустя пять лет жизненное течение унесло меня прочь от литературных кругов и занятий. И только в 1997 году я вновь встретил Алена Прешака и узнал, что и эта маленькая книжка имела свою судьбу. А именно, она была изъята из библиотек и книготорговли и больше не существует официально.
Вскоре после выхода «La littérature soviétique» в Министерство образования поступила петиция, подписанная некоторыми преподавателями русского языка и литературы во Франции. По рассказам видевших эту кляузу, она обвиняла в субъективности трактовки темы, в умалении роли соцреализма и в «раздувании роли диссидентства» в литературе и вообще в стране победившего социализма. И совершилось неслыханное: книга была официально изъята из продажи, из библиотек и из списка наименований серии! Она спаслась только в виде… японского издания! Чья-то длинная рука к.г.б. туда не дотянулась.
В парижском книжном салоне в марте 2005 года было забавно видеть некоторых авторов, которых «никто не знает», как утверждала петиция четверть века тому назад. Не пожимали ли руку Пригова или Л. Рубинштейна – руки, ее когда-то подписавшие? Вот было бы просто забавно, как в какой-нибудь истории Хармса: «Прорвался, собака, – подумал профессор, широко улыбаясь навстречу известному литератору».
Историей этой книги занимается одна энергичная аспирантка. Спустя время, вероятно, мы сможем «поименно вспомнить всех», кто пакостил и во Франции. Если, конечно, еще будет интерес к этим тусклым людям (которым, как утверждали, тогда помог добиться цели один видный бывший советский исследователь).
Если будет еще интерес… В. Батшев в своем «Литературном календаре» в «Литературном Европейце» воспроизвел однажды список голосовавших за исключение Пастернака. Прочитав две-три фамилии, я почувствовал скуку и отложил. Наверное, не только я. Так и наступает забвение злых.
Недавно Ален Прешак завершил главный труд своей карьеры слависта, выпустив трехтомник о жизни и произведениях Ильфа (Илья Файнзильберг, 1897-1937) и Петрова (Евгений Катаев, 1903-1942).[2] Он известен как переводчик этих писателей. Он был также один из первых, кто переводил Булгакова и Солженицына на французский язык.
В основу исследования положена докторская диссертация Прешака. Серьезный анализ этого огромного труда еще предстоит. Некоторые темы совсем новы: например, смерть обоих писателей. Ильф умер официально от туберкулеза, но на удивление быстро и после ряда необъясненных ситуаций.
Кроме литературы и истории России, страстью Алена Прешака был также кинематограф. Конечно, уничтожение книги никогда не безболезненно для автора, даже во Франции. И личная жизнь ученого не избежала ударов: взрывоопасная женитьба на пианистке Ирине Ермаковой, рождение дочери красавицы Елены, трудный развод. Наконец, духовный кризис и обращение в баптизм. Но и здесь, казалось бы, в тихой гавани, ученого ждали испытания.

Николай Боков
Париж

[1]Alain Préchac. La littérature soviétique. « Que sais-je?» Presse Universitaire de France, Paris, 1977.
[2] Alain Préchac. Ilf et Petrov témoins de leur temps. Stalinisme et littérature. L’Harmattan, Paris, 2001. 999 p.

Добавление о судьбе семьи Прешака

[Александр Зацепин, композитор]: ... Но были и личные причины. Я женился на француженке. Женевьева Прешак была сестрой моего приятеля Алена, который женился на русской женщине и жил в Москве, и жена которого была подругой моей жены. Уловили нить?
-- Уловила главное -- ради жизни в Европе вы расстались со своей женой.
-- Нет. К моменту знакомства с Женевьевой я был одинок, моя жена, к сожалению, умерла. А у Женевьевы судьба тоже была непростая: в молодости отец запретил ей выходить замуж за любимого человека, и от отчаяния она ушла в монастырь. Через двадцать лет Женевьева покинула стены монастыря и приехала к брату в Москву, где мы познакомились и вскоре расписались в Грибоедовском загсе. И вот после регистрации брака идем в гостиницу «Космос», где она жила, а навстречу трое в штатском. Встали в дверях и просят предъявить паспорт. Я по-английски объяснил жене, чего они хотят. Женевьева решила, что нас сейчас арестуют и трясущимися руками вынула из сумочки свои документы. Увидев иностранный паспорт, нас пропустили внутрь. Благо, мне свой паспорт не пришлось предъявлять, а то бы точно нашли к чему придраться. По законам СССР я, даже будучи мужем, не имел права оставаться в гостиничном номере иностранки, а она соответственно -- у меня в квартире. Нам не разрешили поехать в рузский Дом творчества, а в Дом творчества в Иванове я с огромным трудом добился разрешения. К тому же Женевьеву несколько раз в нашем аэропорту обыскивали, перерывали все вещи в чемодане. Французская женщина не могла себе позволить оставаться надолго в такой стране, и поэтому мы решили несколько месяцев пожить в Париже, потом приехать в Москву, а там уже решать, где окончательно обосноваться. Но в ОВИРе сказали, что на полгода, как я хотел, визу не дадут, надо оформлять документы на постоянное место жительства. Я оформил. Но брак с Женевьевой продержался всего четыре года, потом мы расстались.

Ольга Лунькова. Интервью с Александром Зацепиным. "Огонек" 2002 №4732